23.07.2012 24626

Роман Достоевского «Бесы» в оценке литературной критики ХХ века

 

В начале XX века религиозно-философские идеи романа Федора Михайловича Достоевского «Бесы» были подхвачены русскими символистами: Вяч. Ивановым, А. Волынским, Д. Мережковским, а также другими проповедниками «нового христианства»: В.В. Розановым, С.Н. Булгаковым, С.Л. Франком, Н.А. Бердяевым, Л.И. Шестовым, объявившими себя наследниками Достоевского. Для них творчество Достоевского явилось важной вехой на пути от марксизма к идеализму. Они видели в нем «новое религиозное сознание», «третий завет», «второе измерение мышления». Д.С. Мережковский написал книгу «Толстой и Достоевский», в которой, в частности, рассуждая о реализме Достоевского, отождествлял «фантастическое» с «религиозным», утверждая, что Достоевский - великий реалист, но и великий мистик. Лев Шестов опубликовал работу «Достоевский и Ницше». В 1921 году в Москве Бердяев вел семинар по творчеству Достоевского в «Вольной Академии Духовной культуры»; лекции семинара послужили основой труда «Миросозерцание Достоевского». О романе «Бесы» там сказано: «Что-то вещее, пророческое есть в картине, раскрывающейся в «Бесах». Достоевский первый узнал неотвратимые последствия известного рода идей». Бердяев в Праге пишет много философско-исторических работ, посвященных анализу русской истории и культуры. В известной работе «Духи русской революции», в статье, посвященной творчеству Достоевского «Достоевский в русской революции» где анализируется тема нигилизма в основных романах русского писателя, он, в частности, писал: «Сейчас, после опыта русской революции, даже враги Достоевского должны признать, что «Бесы» - книга пророческая. Достоевский видел духовным зрением, что русская революция будет именно такой и иной быть не может. Он предвидел неизбежность беснования в революции. Русский нигилизм, действующий в хлыстовской русской стихии, не может не быть беснованием, исступленным и вихревым кружением. Это исступленное вихревое кружение и описано в «Бесах». Там происходит оно в небольшом городке. Ныне происходит оно по всей необъятной земле русской». В 20-х годах за границей работа Бердяева «Миросозерцание Достоевского» увидела свет; в ней он говорит о роли фантастического и нереального в произведениях писателя, а также почти впервые в критике этого периода прозвучала мысль о христианском мотиве как основном в мировоззрении Достоевского. «Через всю жизнь свою Достоевский пронес исключительное, единственное чувство Христа, какую-то иступленную любовь к лику Христа. Во имя Христа, из бесконечной любви к Христу порвал Достоевский с тем гуманистическим миром, пророком которого был Белинский. Вера Достоевского во Христа прошла через горнило всех сомнений и закалена в огне», - писал русский философ.

XX век признал необыкновенную точность художественных диагнозов и прогнозов Достоевского, определяя роман «Бесы» как символическую русскую трагедию. С.Н. Булгаков подчеркивал, что эта трагедия «имеет не только политическое, временное, преходящее значение, но содержит в себе такое зерно бессмертной жизни, луч немеркнущей истины, какие имеют все великие и подлинные трагедии, тоже берущие для себя форму из исторически ограниченной среды, из определенной эпохи».

Впервые основную структурную особенность художественного мира Достоевского выявил Вячеслав Иванов. Реализм Достоевского он определяет как реализм, основанный не на познании (объектном), а на «проникновении». Утвердить чужое «я» как субъект познания - таков принцип мировоззрения Достоевского. Утвердить чужое «я» - «ты еси» - это и есть та задача, которую, по Иванову, должны разрешить герои Достоевского, чтобы преодолеть свой этический солипсизм, свое отъединенное «идеалистическое» сознание и превратить другого человека из тени в истинную реальность. В основе трагической катастрофы у Достоевского всегда лежит солипсическая отъединенность сознания героя, его замкнутость в своем собственном мире.

В 1911 году в журнале «Русская мысль» за май-июнь Иванов печатает реферат «Достоевский и роман-трагедия», зачитанный в петербургском Литературном обществе, где дается психологический анализ основных образов, созданных Достоевским. «Достоевский хотел показать в «Бесах», как Вечная Женственность в аспекте русской Души страдает от засилья и насильничества «бесов», искони борющихся в народе с Христом за обладание мужественным началом народного сознания, - пишет здесь критик. - Он хотел показать, как обижают бесы, в лице Души русской, самое Богородицу (отсюда символический эпизод поругания почитаемой иконы), хотя до самих невидимых покровов Ее досягнуть не могут (символ нетронутой серебряной ризы на иконе Пречистой в доме убитой Хромоножки)».

Сходно с Ивановым определяет религиозную направленность творчества Достоевского и С. Аскольдов. Но и он остается в пределах монологизованного религиозно-этического мировоззрения Достоевского и монологически воспринятого содержания его произведений. «Первый этический тезис Достоевского, - говорит Аскольдов, - есть нечто на первый взгляд наиболее формальное и, однако, в известном смысле наиболее важное. «Будь личностью», - говорит он нам всеми своими оценками». Личность же, по Аскольдову, отличается от характера, типа и темперамента, которые обычно служат предметом изображения в литературе, своей исключительной внутренней свободой и совершенной независимостью от внешней среды.

Со стороны художественного построения романов писателя подходит к творчеству Достоевского Л.П. Гроссман. Для Гроссмана Достоевский, прежде всего, создатель нового своеобразнейшего вида романа. «Думается, - говорит он, - что в результате обзора его обширной творческой активности и всех разнообразных устремлений его духа приходится признать, что главное значение Достоевского не столько в философии, психологии или мистике, сколько в создании новой, поистине гениальной страницы в истории европейского романа». В другой работе Гроссман ближе подходит именно к многоголосости романа Достоевского. В книге «Путь Достоевского» он выдвигает исключительное значение диалога в его творчестве. «Форма беседы или спора, - говорит он здесь, - где различные точки зрения могут поочередно господствовать и отражать разнообразные оттенки противоположных исповеданий, особенно подходит к воплощению этой вечно слагающейся и никогда не застывающей философии. Перед таким художником и созерцателем образов, как Достоевский, в минуту его углубленных раздумий о смысле явлений и тайне мира должна была предстать эта форма философствования, в которой каждое мнение словно становится живым существом и излагается взволнованным человеческим голосом». Как и М.М. Бахтина, Гроссмана нужно признать основоположниками объективного и последовательного изучения поэтики Достоевского в нашем литературоведении.

Значительный вклад в изучение творчества Достоевского внес М.М. Бахтин своей работой «Проблемы поэтики Достоевского» (1929 года, переиздано в 1972 году), где он касается всего «пятикнижья», в том числе и романа «Бесы». В этой работе Бахтиным рассматривается принципиальная незавершенность и диалогическая открытость художественного мира писателя, множественность неслиянных «голосов» и точек зрения в его произведениях. Бахтин отмечал, что, благодаря полифонизму, «так резко выделяются в романах Достоевского житийные тона в речах Хромоножки, в рассказах и речах странника Макара Долгорукого и, наконец, в «Житии Зосимы»«. Исследователь отмечает еще одну черту художественного мира Достоевского: «карнавализацию», присущую многим его романам. «В романе «Бесы», например, вся жизнь, в которую проникли бесы, изображена как карнавальная преисподняя. Глубоко пронизывает весь роман тема увенчания-развенчания и самозванства (например, развенчания Ставрогина Хромоножкой и идея Петра Верховенского объявить его «Иваном-царевичем»). Для анализа внешней карнавализации «Бесы» - очень, благодатный материал». Стоит обратить внимание, что исследователь Б.Н. Тарасов пишет по поводу работы Бахтина следующее: «Однако было бы неправомерно вслед за автором «Проблем поэтики Достоевского» заключать, будто все идеологические позиции одинаково авторитетны в произведениях писателя, что кругозоры героев, например, Ивана Карамазова или великого инквизитора, Алеши Карамазова или Зосимы, несмотря на подчас противоположные нравственные доминанты, равноправны и находятся в одной плоскости диалогического сосуществования. Признавая правду того же Ивана и великого инквизитора, давая абсолютную свободу их «голосам», сам автор оказывается на стороне Зосимы и Алеши, о чем свидетельствует как замысел «Братьев Карамазовых», так и его реальное воплощение. Именно христианская модель мира и человека, ничуть не умаляя пафоса полноправной и суверенной личности, ее самосознания и свободы и обусловливает особую, не совпадающую с сюжетно-композиционной, завершенность и целостность произведений Достоевского, своеобразие неповторимого сочетания авторской «монологичности» с романной полифонией». Таким образом, Б.Н. Тарасов настаивает на том, что Достоевский своими романами, через определенный круг героев, неизбежно выражал собственную, авторскую нравственную, философскую и религиозную позицию. Да и сам М.М. Бахтин прямо говорил об этом, отметив вынужденные и принципиальные пробелы в диалогической концепции и признаваясь, что в своей книге он «оторвал форму от главного. Прямо не мог говорить о главных вопросах, о том, чем мучился Достоевский всю жизнь - «существованием Божиим»«.

В 20-е годы XX века был опубликован сборник под редакцией А.С. Долинина и Н.Л. Бродского «Достоевский. Статьи и материалы» и «Творческий путь Достоевского», в которых были напечатаны ценные работы Н.О. Лосского, Л.П. Карсавина, И.И. Лапшина, Э.Л. Радлова, С.А. Аскольдова, А.С. Долинина, В. Л. Комаровича, Б.М. Энгельгардта и других исследователей. В нем, в частности, была опубликована работа Б.М. Энгельгардта «Идеологический роман Достоевского». Там он писал о проблемах критики в анализе героев Достоевского: «Разбираясь в русской критической литературе о произведениях Достоевского, легко заметить, что, за немногими исключениями, она не подымается над духовным уровнем его любимых героев. Не она господствует над предстоящим материалом, но материал целиком владеет ею. Она все еще учится у Ивана Карамазова и Раскольникова, Ставрогина и Великого инквизитора, запутываясь в тех противоречиях, в которых запутывались они, останавливаясь в недоумении перед не разрешенными ими проблемами и почтительно склоняясь перед их сложными и мучительными переживаниями». Во вступительной статье книги Долинина и Бродского (биография Достоевского) составитель А.С. Долинин пишет о романе: ««Бесы» - еще одно смелое восхождение. В нем две неравномерные как по количеству, так и по качеству части. В одной - злая критика, доходящая до карикатуры, на общественное движение 70 годов и на его старых вдохновителей, успокоенных, самодовольных жрецов гуманизма. Важна и ценна другая часть романа, где изображена группа лиц с «теоретически раздраженными сердцами», бьющихся над решением мировых вопросов, изнемогающих в борьбе всевозможных желаний, страстей и идей. Прежние проблемы, прежние антитезы, переходят здесь в свою последнюю стадию, в противопоставление: «Богочеловек и человек бог». В эти же годы особый интерес к полемичному роману «Бесы» проявляют писатели и философы русского зарубежья. Например, в Берлине в 1924 году вышла книга Б.П. Вышеславцева «Русская стихия у Достоевского», где автор анализирует роман как пророчество. Из хаотичности русской жизни, изображенной Достоевским, возникает какая-то таинственная гармония, предсказание грядущего Космоса, считает критик. Он же своеобразно трактует личность Ставрогина - герой способен как к разрушению, так и к созиданию - и переходит к раскрытию русского характера у Достоевского в перспективе его развития. Стихия русского образа жизни и характера, изображенная Достоевским, есть потенциально бунтарская, революционная стихия. В этом Вышеславцев и усматривает пророчество Достоевского-психолога.

В советский период развития литературы роман предпочли «забыть», считая его неудачным звеном в творчестве Достоевского. В серии «Литературное наследство» в 1971 году вышла книга «Неизданный Достоевский. Записные книжки и тетради 1860-1881». В ней на странице 288 заканчивается «Записная книжка 1864-65 года, а на 289 странице начинается «Записная тетрадь» 1872-75 года. В «Предисловии» одной строкой объясняется, что рукописи отсутствующего периода были сожжены Достоевским при переезде через границу. На самом деле эта часть рукописей была сохранена женой писателя Анной Григорьевной Достоевской и издана еще в первой половине ХХ века.

С точки зрения советской идеологии интерпретировали творчество Достоевского А.В. Луначарский, М. Горький, В.Б. Шкловский, В.Я. Кирпотин в период с 20 по 60-е годы XX века. Б.Н. Тарасов писал об этом периоде критики творчества Достоевского: «В отечественном достоевсковедении послеоктябрьского времени стали существенно сказываться обще идеологические установки, смена которых влияла на изменение точек зрения и ракурсов в исследовательских работах. Это изменение целесообразно проследить на примере оценок романа «Бесы», идейный замысел и художественное воплощение которого искажались до неузнаваемости в неадекватных подходах». В этот период христианский взгляд на человека и творимую им действительность, лежащий в основе пророческого романа «Бесы», долго не просто игнорировался, но подвергался превратной критике, что искажало истинный эстетический смысл произведения. Ведь в результате победы социалистического строя к власти пришли люди, подобные Петру Верховенскому; хозяевами страны были объявлены личности, подобные капитану Лебядкину. Разве могли подобные деятели литературной критики (а они проникли и в структуры науки) объективно оценить искания Ставрогина, значение образа Хромоножки, истинную святость старца Тихона? Ведь у власти находился строй, созданный «бесами» - социалистами, приверженцами морали диктатуры. В эти годы писателя часто упрекали в «ошибках», «предвзятостях», «противоречиях», «реакционности», «религиозности». Обличение простирается здесь от грубых фальсификаций классового подхода до непроизвольных подмен либеральной идеологии. Так В.И. Ленин называл «Бесы» «реакционной гадостью» и бесполезной «дрянью». Нарком Луначарский объяснял, что в наше время любить Достоевского как своего писателя может только та часть мещан и интеллигенции, которая не приемлет революции и так же судорожно мечется перед наступающим социализмом, как когда-то металась перед капитализмом. А в речи, произнесенной на праздновании столетия со дня рождения Достоевского, Луначарский утверждал, что «Достоевский - социалист, Достоевский - революционер! Ему в величайшей мере присуща мысль, что люди должны построить себе новое царство на земле».

А.М. Горький привлекал Достоевского к нравственному суду как «социально вредного» писателя на Первом съезде советских писателей. На самом деле, творческие отношения Горького и Достоевского складывались неоднозначно. Современный исследователь Ю.И. Сохряков так пишет о них: «С одной стороны, Горький высоко оценивал творчество своего предшественника и, восхищаясь его непревзойденной способностью запечатлевать на страницах своих книг «память о муках людских», ставил Достоевского в ряд величайших деятелей мировой культуры. С другой стороны, на протяжении многих лет Горький вел с ним длительную, порой ожесточенную полемику, которая долгое время представлялась загадочной и непостижимой». В.Б. Шкловский говорил тогда же (на съезде Союза писателей): «Если бы сюда пришел Федор Михайлович, то мы могли бы его судить как наследники человечества, как люди, которые судят изменника, как люди, которые отвечают сегодня за будущее мира». И еще в 70-х годах в учебных пособиях для учителей можно было прочитать о Достоевском как о лживом апологете самодержавия и фарисейском проповеднике религиозной морали, «глашатае человеконенавистничества». Д. Д. Благой, исследуя творчество Достоевского уже в 60-70-е годы, очень верно тогда говорил о необходимости разобраться в тонкостях гуманизма писателя и отделить Достоевского от «достоевщины». Сегодня многим ученым ясно, что понятие «достоевщина» - клевета на творческую и мировоззренческую позицию писателя.

В эти же годы выходит труд А.А. Белкина «Читая Достоевского и Чехова» (М., 1973) и Б.И. Бурсова «Личность Достоевского» (Л., 1974), где дается уже довольно объективный анализ творчества писателя не социально- политической, а с нравственно-философской точки зрения. В эти годы также выходит книга Ю.Г. Кудрявцева «Бунт или религия (О мировоззрении Ф. М. Достоевского)», где о формировании нравственной личности писателя сказано более объективно и уважительно, чем в ранее написанных исследованиях.

В тот период, когда роман «Бесы» исследовался как социально- политический памфлет, немногие ученые-литературоведы обращались к сущности Ставрогина, к причинам интереса Достоевского к подобным людям, к людям с глубоким «подпольем» души. Пожалуй, Н.В. Касаткин - один из немногих исследователей середины ХХ века, кто занимался тайной человека в творчестве Достоевского. Н. В. Касаткин и В. Н. Касаткина писали о внимании Достоевского к подобным образам: «Взор Достоевского обращен к людям ставрогинского типа. Писатель хорошо видел их незаурядность, потенциальную возможность начать новое крупное дело... По мнению Достоевского, во внутреннем мире этих героев отражается психология людей будущего».

Творчество Достоевского в эти годы активно обсуждается за рубежом. О тех или иных мировоззренческих, философских, идеологических, тематических, эстетических аспектах «главных вопросов» заходит речь в трудах представителей Русского Зарубежья (И. А. Ильина, В.В. Зеньковского, Г.В. Флоровского, Н.С. Арсеньева, З.А. Штейнберга, К.В. Мочульского, Р.В. Плетнева, А. Л. Бема, А. Л. Зандера, Г. А. Мейера, Ф.А. Степуна, С.А. Левицкого, митрополита Антония Храповицкого, В.В. Вейдле), а также ряда иностранных авторов (Р. Гуардини, Р. Лаута, Дж. Паччини, Л. Аллена). Там, по словам Б.Н. Тарасова, «Достоевский нередко провозглашался предшественником модернизма, глашатаем своеволия и бунта, апологетом индивидуализма и сильной личности. Экзистенциалисты считали его, наряду с Кьеркегором и Ницше, своим родоначальником, а фрейдисты и структуралисты подвергали его творчество произвольным и усеченным интерпретациям, обусловленным своеобразием их методологии». При этом одни герои («подпольный» человек, Раскольников, Ставрогин, Иван Карамазов) выводились на передний план за счет других (Мышкин, Макар Долгорукий, Зосима, Алеша Карамазов). Односторонних оценок не избежали и такие крупные писатели, как Т. Манн, Г. Гессе, А. Камю, С. Моэм. (Вопросом влияния творчества Достоевского на зарубежную литературу в конце XX века занимался Ю.И. Сохряков).

В середине 1880-х годов роман начинает переводиться на иностранные языки и становится хорошо известным на французском, датском, голландском, немецком языках. К 1970 году роман был переведен почти на все ведущие языки Европы. Французские критики К. Курьер (в 1875 году) и Э.М. Вогюэ (1886 год) объявили роман противником всех революций, в том числе и Великой французской; в Германии А. Рейнгольдт и Н. Гофман говорили о романе как клевете на политические и народнические движения в странах Европы; примерно такие же отзыв он получил в Чехословакии (Т. Марасик) и в Англии (М. Беринг). Несомненно, этот роман приобрел мировое значение почти сразу, что утверждали и русские и зарубежные критики. Например, о влиянии романа «Бесы» на французскую литературу писал Ф.В. Хэммингс; о философских мотивах в произведениях демократического характера в мировой литературе и романе «Бесы» писал во Франции Х. Багелин; (в России влияние романа на зарубежную литературу исследовала Т.Л. Мотылева, в связи с анализом романа А. Зегерс «Мертвые остаются молодыми»). С 20-х годов ХХ века, когда была переведена глава «У Тихона» (в некоторых переводах «Исповедь Ставрогина»), роман уже не рассматривался и за рубежом как политический памфлет на народническое движение; зарубежная критика стала трактовать его философские, нравственные и религиозные мотивы. (Надо отметить, что у нас в стране процесс критики шел в обратном порядке). Томас Манн в работе 1946 года «Достоевский - но в меру» писал об «Исповеди Ставрогина»: «Безумно интересный литературный отрывок, который захватывает, даже если своей дерзновенностью он превосходит обыкновенную ее меру у Достоевского». Французский писатель А. Жид писал в эти годы в своих дневниках: «Кончил перечитывать «Бесов». Потрясающее воздействие. Я проник еще глубже в смысл этой книги, потрясенной моими впечатлениями от других. Я в восторге от деталей и общей их массы и поражен характером диалогов, которые столь уверенно и эмпирически наглядно ведут нас от действия к идее». А позже он снова высказывался о «Бесах»: «Необыкновенная книга, которую я считаю самым мощным, самым замечательным созданием великого романиста». О влиянии романа «Бесы» на итальянскую литературу писал Гуарниери-Ортолани уже в 60-х годах ХХ века. Одним из зарубежных сценаристов по роману «Бесы» был французский писатель и философ - экзистенциалист Альберт Камю. О цели постановки драмы на французской сцене он писал: «Мы пытались среди этого страшного мира, суетного, полного скандалов и насилия, не потерять ту нить сострадания и милосердия, которые делают мир Достоевского близким каждому из нас». В 1973 году японский писатель Кэндзабуро Оэ сказал: «Если не рассматривать или оказаться неспособным рассмотреть нынешнюю обстановку... так же глубоко и широко, как рассмотрел нечаевщину Достоевский, то теряется смысл столетия, пройденного человечеством после Достоевского». А в 1981 году писатель

В. Тейтельбойм, член Политического руководства Компартии Чили, отметил: «Это роман, понимание которого растет вместе с повзрослением человечества... Сегодня роман «Бесы» является для меня и настольной политической книгой».

Влияние творчества Достоевского на западную литературу и интерес к нему за рубежом анализировали в конце прошлого века Г.М. Холодова в работе «Проблемы творчества Достоевского в последних английских и американских изданиях» и продолжил исследование Ю.И. Сохряков в работе «Русская классика в литературном процессе США XX века».

Менялись времена, изменялись интонации и подходы к автору «Бесов». Достоевского стали трактовать с одной стороны как гениального писателя, с другой - как слабого мыслителя. Существует утверждение, что Достоевский в своем романе показал «плохих» революционеров и не сумел увидеть «хороших». А ведь совершенно очевидно, что все революционеры служат бесовскому делу, если даже в индивидуальном рассмотрении они обладают положительными личностными качествами (вспомним Н.Г. Чернышевского).

В неадекватных истолкованиях творчества Достоевского было бы относительно легко разобраться, если бы в них только отражалась казенность науки определенной эпохи. Но на современный взгляд, получается, что даже и гуманистический подход к общечеловеческим ценностям не вмещает, более того, ограничивает и упрощает идейно-смысловую полноту, высоту и глубину романа «Бесы», расставляет далекие от авторского замысла акценты, меняет местами главное и второстепенное, теряет из виду истинную причинно-следственную связь в романе. И происходит это из-за отсутствия внимания в критике советского периода к христианской логике художественной мысли Достоевского. Благодаря этой логике, писателю удалось уяснить не видимые для многих точки соприкосновения и пути перехода между различными, казалось бы, противоположными идеями и состояниями сознания, между «чистыми» западниками и «нечистыми» нигилистами, истинными социалистами и революционными карьеристами. В советских же научных, философских и публицистических трудах подобные связи не только не раскрываются, но, напротив, разрываются, а их носители неоправданно резко противопоставляются. Б.Н. Тарасов утверждает, что «либеральные позитивисты внешне парадоксально, а, по сути, закономерно сближаются с противниками из числа ревнителей классового подхода. Тем самым они напоминают отца и сына Верховенских, которые, споря друг с другом, оказываются, тем не менее, внутри одной генетической, исторической и типологической общности». Подтверждение сказанному можно найти в фундаментальных и характерно представляющих достоевсковедение последних лет книгах. Например, Г.М. Фридлендер - известный исследователь творчества Ф.М. Достоевского в 60-80-е годы XX века - выпустил ряд глобальных исследований: «Реализм Достоевского», «Достоевский и мировая литература». Фридлендер искренне считает, что история опровергла критику в «Бесах» исканий передовой русской молодежи, а потому необходимо безоговорочно отделять революционных «овец» от псевдореволюционных «козлищ», самоотверженных борцов за социализм от люмпенизированных авантюристов. Он пишет: «Святое дело революции не терпит грязных рук Верховенских и Шигалевых, не имело и не имеет с деятелями подобного рода ничего общего». Но не обстоит ли дело как раз наоборот? И не являются ли «ошибки» Достоевского открытием подспудных закономерностей последующего развития и наблюдаемого позже перерождения социалистической теории, той мудростью, которая позволяет предвидеть неизбежное негативное действие «грязных рук» в подобном «святом деле»? А.К. Любищев в 1991 году опубликовал в журнале «Вече» статью «О «Бесах» Достоевского». Об этом же романе пишет Ю.Ф. Карякин в книге «Достоевский и канун XXI века»; исследователь наряду с объективным анализом творчества Достоевского делает ссылку на время и на изменение социально-политической обстановки в России от времени создания романа «Бесы» до конца ХХ века, говорит об ошибочной трактовке писателем революционных (резких) социальных преобразований.

Мнение Г.М. Фридлендера о предвзятом отношении Достоевского к 12 революционерам поддерживает и В.А. Твардовская, и Ю.Ф. Карякин в книге «Достоевский и канун XXI века». В.А. Твардовская подчеркивает якобы тенденциозные предубеждения писателя против атеизма, материализма и революции. По ее мнению, желая разоблачить социализм, писатель «разоблачил лишь примитивно-уравнительные его идеи, искажавшие самое суть вековечной мечты о равенстве и братстве». И в книге Ю.Ф. Карякина «Достоевский и канун XXI века» в главах о романе «Бесы» наблюдается та же логика размежевания истинных революционеров и мошенников от социализма, самоотвержение борцов за народное счастье и циничных фанатиков, добивающихся любой ценой лишь собственной безграничной власти. Однако трудно согласиться с его мнением, будто писатель «никогда не переходил так далеко ту черту, никогда не позволял бесу сыграть с собой такую шутку, как в момент зарождения «Бесов». В статье «Прозрения и ослепления (О «Бесах»)» из этой же книги мы читаем: «Осознание опасности «шигалевщины-верховенщины» было столь глубоким, что у Достоевского поначалу наступило ослепление вследствие прозрения - бесами стали казаться все подряд. Но это ослепление постепенно преодолевалось писателем - изначальную тенденцию удалось подавить. Первое, анафемское, слово не сделалось последним».

Думается, что скорее наоборот: автор «Бесов» вскрыл причинно-следственные связи перерастания «невинной либеральной болтовни» в махровый нигилизм, связанный с отрицанием иерархического устройства мира, что приводит к бесовству в прямо смысле слова. Если не управляют миром идеи добра, милосердия и всепрощения, то им начинают управлять противоположные силы: нейтральным по духовному состоянию не может быть ни одно общество. Более того, на основании очерков из «Дневника писателя» за 1873 год «Нечто личное» и «Одна из современных фальшей», написанных в достаточно примирительном тоне, Карякин делает вывод, что неприятие «Бесов» обществом задело Достоевского за живое и заставило объяснить «публично свое отношение к социалистам, революционерам... которых называл три года назад так, что не хочется сейчас вспоминать... И возникает вопрос: не оправдывается ли? Не мучила ли его мысль, рожденная высшей совестью и высшим мужеством: «Воистину и ты виноват, что не хотят тебя слушать?» А в 1875 году выходит «Подросток», где Достоевский наконец изображает и других социалистов...» Таким образом, Карякин старается найти дополнительные аргументы в защиту тезиса, высказанного ранее Ю.В. Трифоновым: «Левый лагерь категорически признал книгу «Бесы» антиреволюционной, хотя она была анти псевдореволюционной». Правда, в этой же книге Трифонов предупреждает: «Не забудем, что Петр Верховенский бесследно скрылся, чтобы вынырнуть где-нибудь...»

Юрий Карякин также выпустил в свет полемичную критическую статью «Зачем хроникер в «Бесах»«, где он утверждает, что «хроникер будит совесть». Подробно проанализировав вопрос: был ли хроникер очевидцем всех событий произведения, Карякин пишет: «В действительности хроникер прежде всего творец, имеющий право на вымысел. С этой точки зрения снимается его фиктивность, объясняется, почему он способен рассказывать о самых интимных сценах тет-а-тет, передавать внутренние монологи героев, интерпретировать слухи и сплетни. В известном смысле хроникеры Достоевского - сотворцы автора. По существу они являются профессиональными писателями, во многом схожими с самим художником: недаром они компонуют время и пространство, создают и описывают внутренний мир героев». Об этом же образе в данном романе (и в других романах Достоевского) можно прочитать у А.Н. Галкина в статье «Пространство и время в произведениях Ф.М. Достоевского».

Б.Н. Тарасов утверждает, что «фрейдистская или структуралистская методология, экзистенциалистская, либеральная или социалистическая идеологии, несмотря на существенную разницу между ними, одинаково оказываются в плену предвзятых схем и укороченных подходов к творчеству Достоевского, «вчитывают» в его произведения собственные представления о мире и человеке. Поэтому по-прежнему актуальной остается задача выработки наиболее адекватного и полномерного общего взгляда на его романы и публицистику, предполагающая углубленное изучение их христианской основы не только через философские идеи, но и через евангельский „текст» и „подтекст»«. Решению этой задачи в тех или иных аспектах посвящены, например, книги Иустина Поповича «Достоевский о Европе и славянстве», Н.О. Лосского «Достоевский и его христианское миропонимание» или статьи целого ряда авторов в издающихся в Санкт-Петербурге, Москве, Старой Руссе и Петрозаводске периодических сборниках «Ф. М. Достоевский. Материалы и исследования», «Достоевский и мировая культура», «Достоевский и современность», «Евангельский текст в русской литературе XVIII - XX веков». Особого внимания здесь заслуживают труды заведующего кафедрой русской классической литературы Петрозаводского государственного университета доктора филологических наук профессора В. Н. Захарова, который проанализировал структуру романа, выпустил «Примечания» к роману, анализировал роман по наличию в нем христианских мотивов. В 1992 году в Новосибирске вышла интересная работа М.М. Кушниковой «Черный человек сочинителя Достоевского. (Загадки и толкования)», где, в частности, говорится об образах бесов и бесенят в некоторых произведениях Достоевского (не только в романе «Бесы»).

В свое время В.В. Зеньковский, представитель Русского Зарубежья, подчеркивал, что исключительная значительность творчества Достоевского заключается в том, что он «с огромной силой и непревзойденной глубиной вскрывает религиозную проблематику в темах антропологии, этики, эстетики, историософии. Именно в сознании этих проблем с точки зрения религии и состояло то, о чем он говорил, что его „мучил Бог»«. Другими словами, всякое явление жизни в мире Достоевского, оставаясь самим собой, вместе с тем выходит за свои границы, как бы обнажает собственные корни, определяющие его смысл и судьбу. Изучение огромной силы и непревзойденной глубины данной (религиозной) «точки зрения» - одна из самых насущных целей современного достоевсковедения. Б.Н. Тихомиров утверждал, что у Достоевского «между верой и знанием, верой и анализом, нет противоречия, а есть сложные, напряженные отношения, но в целом - отношения взаимодействия».

Несколько лет назад критик С. Жожикашвили категорически утверждал в журнальной статье об исследовании творчества Достоевского следующее: «И все же в целом, при том, что сегодняшнее состояние науки о Достоевском никак нельзя признать удовлетворительным, думается, что мы наблюдаем затишье перед бурей. Исторически недавно завершен колоссальный труд по созданию академического полного собрания сочинений. Хочется верить, что, пока просвещение еще не «прекратило течение свое», все перегибы очень легко объяснимы и вполне закономерны. Думается, что когда спадет, а она уже спадает, первая волна воспоминаний, пророчеств и эксплуатации «выигрышных» тем, появятся новые работы». Анализируя новый подход к творчеству Достоевского, этот же автор писал: «О православии Достоевского пишут очень многие, однако специальных работ, которые бы анализировали христианство Достоевского, почти нет. А ведь одно дело, что декларирует писатель, и другое - что представлено в его творчестве. Да и вряд ли можно решать вопрос о христианстве в отрыве от общих вопросов поэтики, а как речь заходит о религии, все остальное обычно забывается: полифонизм ли, специфика сюжета. К тому же, серьезных специалистов по богословию у нас не так много, а среди литературоведов - и вовсе наперечет, многие занялись религией совсем недавно». Безусловно, за последнее десятилетие означенная ситуация существенно изменилась. Н.В. Кашина считает, что «чем дальше мы уходим во времени от Достоевского, тем больше мы понимаем, что мир его искусства - это не только мрачный, суровый, жестокий и загадочный мир, хотя все это правда, - но это и мир гармонии».

В критике последней трети XX века заслуживает внимания и труд К. Мочульского (книга «Достоевский. Жизнь и творчество», переизданная в Париже), в котором он говорит о необычном видении мира, даре воплощения у Достоевского. Хотя работа написана в первой половине ХХ века, но она привлекла внимание исследователей сравнительно недавно. Это критическое произведение дает новый, необычный для первой половины ХХ века подход к жизненному и творческому пути писателя. В предисловии к своей работе Мочульский, в частности, говорит о переоценке творческого наследия Достоевского в послереволюционной критике: «С самодовольным «культурным» благополучием XIX века было навсегда покончено. Россия, а с нею и весь мир вступали в грозную эру неведомых социальных и духовных потрясений; предчувствия автора «Бесов» оправдались. Катастрофическое мировоззрение «больного таланта» становилось духовным климатом эпохи». Это не просто монографический труд, рассматривающий новые подробности биографии писателя. К. Мочульский помечает: «Жизнь и творчество Достоевского не и мы. Он «жил в литературе»; она была его жизненным делом и трагической судьбой. Во всех своих произведениях он решал загадку своей личности, говорил только о том, что им лично было пережито. Достоевский всегда тяготел к форме исповеди; творчество его раскрывается перед нами как одна огромная исповедь, как целостное откровение его универсального духа. Это духовное единство жизни и творчества мы пытались сохранить в нашей работе».

Н.Э. Фаликова рассматривает этот аспект исследования творчества Достоевского с обратной стороны: исследователь анализирует отражение зарубежной культуры в глобальных трудах писателя. Об этом можно прочитать в ее работе «Американские мотивы в поздних романах Достоевского», где она говорила и о биографических вехах Достоевского, пробуждавших в нем религиозность. Исследовательница аргументировано доказывает, что писатель «был убежден в окончательной цели развития человечества».

По-настоящему, только в последние 15-20 лет роман Достоевского «Бесы» снова начал обсуждаться. К этому роману обращается и Ю.И. Сохряков в своей книге «Творчество Ф. М. Достоевского и русская проза XX века». В работе подробно рассматривается тема «бесовства», ставшая традиционной в русской литературе минувшего, XX, века. «Далеко не случайно обращение современных прозаиков к опыту автора «Бесов». Достоевский одним из первых начал исследовать психологию и манеру мышления того самого „бесовского» типа, который появился в России в середине XIX века и впоследствии стал играть заметную роль в общественной жизни», - пишет исследователь в этой работе. Сохряков в своей книге анализирует проблему личностной воли героев Достоевского. Об этой теме в романе «Бесы» он, в частности, говорит: «Проблема трагических последствий атеистического своеволия находится в центре романа «Бесы». В программе будущего переустройства общества, которую излагает один из героев романа, много общего с теорией Раскольникова. Шигалев делит людей на две категории: «Одна десятая доля получает свободу личности и безграничное право над остальными девятью десятыми. Те же должны потерять личность и обратиться вроде как в стадо». Эти шигалевские идеи берет на вооружение главарь «бесов» Петр Верховенский, призывающий всякого гения потушить в младенчестве, все свести к одному знаменателю и полному равенству в безликом стаде». О действии безграничной свободы на личность исследователь делает следующий вывод: «Формула Шигалева «Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом» по-своему многозначительна. Безграничное своеволие отнюдь не ведет к расцвету личности. Доказательство тому - судьба Ставрогина и Кириллова, чей трагический конец лишь подтверждает бесперспективность их теорий». Осуждая «бесплодность и саморазрушительность атеистического своеволия», Сохряков утверждает: «Все попытки Ставрогина вырваться из-под власти бесовского духа оказываются тщетными. В финале, не вынеся нелепости своего существования, он кончает жизнь самоубийством. Погибает незаурядная личность, ибо Ставрогин, по мнению окружающих, был человек выдающийся, что называется, сильная натура».

Вообще, образ Ставрогина - один из наиболее спорных в романе - вызывает размышления у многих современных исследователей. А.М. Буланова сказала о нем: «Ум без сердца - вот что страшит Достоевского». Смысл этого образа наиболее верно раскрыл отец Павел (Флоренский): «По мере того, как грех овладевает личностью, - и лицо перестает быть окном, откуда сияет свет Божий. И показывает все определеннее грязные пятна на собственных своих стеклах, лицо отщепляется от личности, ее творческого начала, теряет жизнь и цепенеет маскою овладевшей страсти. Хорошо подмеченная Достоевским маска у Ставрогина, каменная маска вместо лица, - такова одна из ступеней распада личности». По первоначальному замыслу образа «великого грешника»

Достоевский пытался создать характер, в котором высшая степень смирения немедленно перерастает в высшую степень гордыни. Эту черту подметил у Николая Ставрогина Н.О. Лосский. Он пишет: «Христианское учение о победе над собою, ведущей к победе над миром, имеет в виду преодоление страстей из любви к Богу и ближним. Прямо противоположный характер приобретает эта идея в уме гордеца: если он побеждает в себе трусость или ослепляющую бестолковую гневность, жалкую зависимость от чувственных потребностей, он развивает в себе эту силу духа ради удовлетворения своего властолюбия и превосходства над людьми, а не из любви к ним. Такова именно гордость Ставрогина». В современной критике этот образ анализируется разносторонне и порой спорно. Например, В.В. Дудин считает: «Самоубийство Ставрогина можно объяснить ничем иным, как только жаждой покаяния». В этом высказывании объединены несовместимые богословские понятия.

Л.И. Сараскина издала работу ««Бесы»: роман-предупреждение», где выражает опасение, что боль и зло, изображенные великим писателем, однажды могут победить человечество. Она, в частности пишет: «XX век, развеяв романтические представления о могуществе и неистребимости человеческого духа, сделали своей нерадостный вывод: зло способно подчинить человека до конца - как и боль». Автор этого утверждения не учитывает всемогущество Высшего Духа, на который может опереться слабый человек и победить бесовство. Сараскина также подробно анализирует образ главного героя романа Достоевского - Николая Ставрогина - и пытается найти в этом образе стороны положительной личности. (Заметим, что с этим мнением не согласны многие современные исследователи, например, Ю.И. Сохряков и М.М. Дунаев).

Особое внимание роману в наше время уделяет православное литературно-критическое исследование. Пристально рассматривается вопрос, который проводится во всех главных романах Достоевского: есть ли Бог и придет ли на земле власть «человеко-бога». В связи с этим особенно тщательно разбирается образ Кириллова, который, потеряв веру в Христа воскресшего, верит в Христа-человека, в романе доводит идею «человеко-бога» до логического конца. Апостол Павел писал: «А если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша». На это противоречие и указывает Достоевский как на основу безверия Кириллова.

С современной точки зрения рассматривает творчество Достоевского и философ Юрий Николаевич Давыдов. Он говорит о творчестве Достоевского в работе «Этика любви и метафизика своеволия», посвященной нравственным проблемам философии. В ней есть глава, посвященная Ставрогину («Нигилизм и разврат»), и глава, посвященная Кириллову («Нигилизм и самоубийство»). А в конце века посвящает две работы творчеству великого русского писателя: «Достоевский в конце XX века» (М., 1996) и «Ф.М. Достоевский и Православие» (М., 1997). Давыдов говорит о парадоксальности идеи Кириллова следующее: «Кирилловская мысль мечется между двумя невозможностями: невозможностью принять «прежнего Бога» (по причине «ложности», то есть аморальности мира, приписываемого Его творческому акту) и невозможностью смириться с мыслью об отсутствии Божественного начала (понятого как нравственный абсолют) вообще. Выходом из этой ситуации, совершенно невыносимой для Кириллова, оказывается утверждение им в качестве бога самого себя». Давыдов также установил, что отношение к красоте главного героя романа - Николая Ставрогина, - который находил равное наслаждение в прекрасном и безобразном, отраженно в основных идеях «Дневника нигилиста» Ницше. Исследователь обнаружил, что немецкий философ местами почти дословно повторяет суждения Ставрогина.

Объективный анализ творчества Ф.М. Достоевского, его философии и христианского мировоззрения стоит искать в работах Преподобного Иустина (Поповича) и Н. О. Лосского. Преподобный Иустин (Попович) утверждал: «По Достоевскому, все проблемы сводятся к двум «вечным проблемам»: проблеме существования Бога и проблеме бессмертия души. Эти две проблемы заключают в себе неодолимую, магнетическую силу, которая привлекает и подчиняет себе все остальные проблемы. От решения «вечных проблем» зависит решение всех остальных проблем, - учит Достоевский. Разрешение одной «вечной проблемы» содержит в себе и разрешение другой. Они всегда соразмерны. Если есть Бог - то душа бессмертна, если Бога нет - то душа смертна». О героях романа «Бесы» он писал: «Герои Достоевского - олицетворение этой главной муки, воплощение этого главного вопроса. Их постоянная забота, их неизбежное занятие - решение этого главного, этого вечного вопроса: есть ли Бог, есть ли бессмертие? Без этих вопросов они не могут жить, вне этих вопросов они сами не свои».

Наиболее современный религиозный анализ романа дал профессор Московской Духовной академии М.М. Дунаев в своем глобальном труде «Православие и русская литература». Десятую главу он посвящает творчеству Достоевского, где, в частности, анализируется и роман «Бесы». «Революционеры-нигилисты, впервые открытые в литературе Тургеневым, постепенно заполняют пространство многих и многих произведений русских писателей - с резкой поляризацией в оценке революционной деятельности художниками различных мировоззренческих ориентаций. В жанре антинигилистического романа «Бесы» - несомненная вершина», - считает Дунаев. Об основной идее романа «Бесы» он пишет: «В «Бесах» идея человеко-божия становится основою тяги к самозванству, владеющей умами нигилистов-разрушителей.». Дунаев утверждает, что в словах Псалма «Сказал безумец в сердце своем: «нет Бога». Они развратились, совершили гнусные дела; нет делающего добро» - вся идея романа «Бесы».

У современных исследователей так же вызывает интерес «возвращенная» работа о Достоевском великого философа Русского зарубежья Ивана Александровича Ильина. Достоевскому здесь посвящено несколько лекций: «Достоевский как человек и характер» (1942), «Достоевский как художник» (1943), «Достоевский как публицист» (1943), «Образ идиота у Достоевского» (1943), «Николай Ставрогин. Достоевский. «Бесы»« (1944). Ильин характеризует Достоевского как великого национального художника, великого знатока человеческого сердца, пророка, провидца последствий нигилизма, дает подробный анализ романов «Идиот» и «Бесы». К Ильину восходит одна из первых, наиболее верных трактовок образа главного героя романа - Николая Всеволодовича Ставрогина, - о котором он писал: «Это трагический, но и пророческий образ, - человек, которому даровано все, кроме самого важного, - прекрасный нарцисс с покойником в сердце; концентрация интеллекта и воли, но без любви и веры; исполин с парализованной душой, сверхчеловек без Бога. Как бы всемогущий духовный аппарат, но без духа, а потому - без идеи, без радости в жизни».

Вероятно, только теперь настало то время, когда это недооцененное произведение великого русского писателя и мыслителя раскроет свой глубочайший духовный и нравственно-философский потенциал.

 

АВТОР: Гогина Л.П.